Сайт ГодЛитературы.РФ функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.
соломон волков о шестидесятниках

Страсти по шестидесятым. Беседа с Соломоном Волковым

Первые же серии «Таинственной страсти» вызвали волны пересудов и разноголосицу мнений. Но факт налицо: эпоха и поколение шестидесятых вызвали необыкновенный интерес

Текст: Игорь Вирабов
Фото: Дмитрий Бальтерманц
На фото, слева направо: Булат Окуджава, Андрей Вознесенский, Роберт Рождественский и Евгений Евтушенко

На Первом канале вот уже вторую неделю — «Таинственная страсть». Сериал по мотивам романа Василия Аксенова. О тревожной молодости поэтов-шестидесятников. После первых серий — повторно показали три части «Диалогов с Евгением Евтушенко». С поэтом-шестидесятником, только что бегавшим в сериале юношей с горящими глазами (его изобразил Филипп Янковский), а теперь уже почтенным старцем (хотя по-прежнему с горящими глазами), беседует историк культуры, музыковед и писатель Соломон Волков, известный своими диалогами с Шостаковичем, Бродским, Баланчиным, Спиваковым…
Первые же серии «Таинственной страсти» — что было ожидаемо — вызвали волны пересудов и разноголосицу мнений. Но факт налицо: необыкновенный интерес к эпохе и поколению шестидесятых.


Внезапное (или естественное?) нашествие шестидесятников «РГ» и обсудила с Соломоном Волковым.


 

соломон волков о шестидесятниках

Для Соломона Волкова шестидесятники не герои, а живые лица. Фото: Владимир Вяткин / РИА Новости

Соломон Моисеевич, давайте сразу спрошу: а вы сами — не шестидесятник? То есть, вы себя ощущаете «соучастником» или «свидетелем, наблюдателем» этой эпохи?

Соломон Волков: Я ощущаю себя свидетелем и летописцем — этаким, пардон, Пименом.

Но вот шестидесятники, ваши давние собеседники, приятели или неприятели, когда-то молодые и раздвигавшие горизонты, теперь — герои мелодрамы, многосерийного водевиля. Вы помните их жесты, их позы, их романы и стихи — а теперь их имитируют актеры, похожие и загримированные. Как вам такая встреча?

Соломон Волков: Ощущение вообще очень странное. Какое-то неуютное и неудобное. Будто люди, с которыми ты что-то обсуждал, пил, спорил или соглашался, виделся реже или чаще, превращаются в памятники. Пусть даже видишь их в изображении актеров самых замечательных.

Почему же памятники? Откуда же у памятников возьмутся та-а-акие таинственные страсти: в кино герои чем только ни занимаются! Суровая действительность их заставляет принимать немыслимые позы. А вы говорите.

Соломон Волков: Да, странная история: а я задумался о памятниках. Многим из них уже действительно поставили — видел в разных местах: Довлатову, Окуджаве, Бродскому… Но, при больших или меньших дарованиях скульпторов, все эти бюсты, барельефы, монументы слабо соотносятся с теми живыми, которых ты знал. Адекватен для меня один памятник — Пушкину в Ленинграде, работа скульптора Аникушина. Тут и суть, и портретное сходство. Скажете, это потому, что я с Пушкиным не встречался? Это правда, собеседником моим он не был. И все же.

Скажем, со скульптором Пушкину повезло. А у остальных все сводится к попыткам ухватить какие-то внешние черты, приправив неким символическим смыслом. Это редко выходит удачно.

Но если зеркало кривое — какой в нем смысл? Кто-то считает: зрители или читатели не обязательно видели в глаза самих героев, а, скажем, в телесериале хотя бы стихи послушают. Тем более, артисты симпатичные.

Соломон Волков: В этом есть логика: наверное, молодым поколениям это помогает открыть для себя и мотивы, и смысл, и символику этих фигур. И в этом смысле, конечно, нужно и прозу такого рода, и экранизацию только приветствовать. Если телевидение, первый наш российский канал, такие вещи заказывает и показывает, — значит есть на это запрос общественный. Радует сам факт, что 60-е годы не ушли в небытие, а, наоборот, на мой взгляд, все больше и больше востребованы по целому ряду причин.

Не так уж много осталось документальных кадров с этими фигурами. О Высоцком есть, хотя почти не осталось его театральных работ. О Бродском немало. По-моему, меньше об Аксенове. Мне как-то мало попадался на глаза Окуджава… При желании и молодое поколение может найти что-то — даже немногие кадры хроники позволяют увидеть, как эти люди на самом деле говорили, в чем их обаяние, физическое или личностное.

Евтушенко на мой вопрос о «Таинственной страсти» Аксенова ответил как-то очень нервно: зачем он это написал, зачем это было нужно? Андрей Вознесенский отшучивался, прочитав книгу Аксенова: ну что с него взять, это же роман, миф — не стоит искать в нем точности и воспринимать всерьез. Если это так, то что добавляет в нашем понимании шестидесятников этот роман?

Соломон Волков: Вы знаете, я понимаю мотивы покойного Василия Павловича. Мне кажется, он здесь заострил определенную литературную традицию. В первую очередь, острота эта связана с «Алмазным венцом» Валентина Катаева, произведением 1978 года. Аксенов ведь очень высоко ценил прозу Катаева — и говорил мне об этом не раз. При том, что чисто человеческие качества Катаева его не приводили в восторг, — он отдавал должное: Катаев все же был пионером, первопроходцем такой свободной, раскованной, слегка эпатажной прозы. Я люблю и «Святой колодец», и «Траву забвения», но «Алмазный мой венец» — шедевр, действительно замечательная проза. И оттуда Аксенов взял этот прием — именовать реальных персонажей узнаваемыми псевдонимами. Хотя мне кажется, Аксенов уступил Катаеву в этом соревновании. Катаевские псевдонимы были смысловыми, яркими, вот навскидку: Мандельштам — Щелкунчик, Багрицкий — Птицелов, Олеша — Ключик, Пастернак — Мулат… Эти их новые имена запоминаются накрепко — стоит один раз прочесть «Алмазный мой венец»…

Аксенов тоже вкладывал какие-то смыслы в псевдонимы. Это такие смыслы «для своих». Скажем, Вознесенский у него Антон Андреотис — и это рифмовалось с девичьей фамилией актрисы Татьяны Лавровой (Андриканис). В случае с Рождественским фантазии хватило лишь на фамилию Эр. Окуджаву просто сделал созвучным Кукушем Октавой. В книге это еще читается, когда же персонажей фильма, как бы живых людей, именуют Кукушами или Ралиссами — нелепо…

Соломон Волков: Аксеновские псевдонимы вычурноваты, и из-за этого, в частности, запоминаются не так, как катаевские. Стиль катаевской прозы, так называемая моветонная, «плохая» проза, очень сильно повлиял на позднего Аксенова. Но сравнение здесь все же в пользу Катаева. Причиной может быть то, что все-таки Аксенов этот роман сам как бы до конца не обработал, не успел. По мнению, скажем, Анатолия Гладилина, который был в друзьях с Аксеновым, Василий Павлович еще поработал бы над этим произведением. Вышло сыровато.

И вот еще любопытно. Катаев в своей книге не соревнуется ни с Командором — Маяковским, ни с Синеглазым — Булгаковым, ни с Королевичем — Есениным. Читатель чувствует, что автор как бы признает своих друзей и знакомых первыми. Аксенов же числит себя первым в этой компании. Это совершенно другая авторская позиция. Кстати, очень типична для поколения шестидесятников.

Ну да, тот же Вознесенский заявлял решительно: «поэт всегда — или первый, или никакой».

Соломон Волков: Первое впечатление, которое может вынести читатель или зритель, — смотри, какая веселая и дружная компания. В каком-то смысле это справедливо по отношению к первому периоду шестидесятничества. Начало этого движения напоминает о традиции творческого коллективизма ранних советских времен, до начала 30-х годов. Идея коллективной, бригадной, если угодно, работы была очень популярной — ЛЕФ, РАПП, «Серапионовы братья», все объединялись и держались дружно. Даже если внутри — могли цапаться между собой. После того, как Сталин в 1932 году, как мы помним, все это дело прикрыл, организовалось некое единое поле советской литературы — и все это исчезло.

А у шестидесятников этот дух объединения в значительной степени был связан с кругом журнала «Юность», который возглавлял в те годы именно Катаев (за что они все были тогда ему благодарны). Вот это чувство коллективизма меня поражает. Оно перетекало во взаимодействие разных областей искусства. Они писали друг о друге, сегодня такого нет:


Ахмадулина сочиняла стихи о Евтушенко, Евтушенко об Ахмадулиной. Вознесенский и Евтушенко тоже друг о друге писали, обменивались публикациями приватных писем. Аксенов писал об Эрнсте Неизвестном,


тоже замечательном шестидесятнике в рассказе «Жаль, что вас не было с нами» (там это Яцек Войцеховский), в «Ожоге» (Хвастищев).

Не только художники были близки к шестидесятникам — и композиторы…

Соломон Волков: Конечно, Родион Щедрин написал «Поэторию», в которой не просто использовал стихи Вознесенского, но сделал поэта наряду с Людмилой Зыкиной актером, исполнителем. После смерти Вознесенского это сочинение стали исполнять и другие чтецы — но тогда казалось, что написано специально, чтобы Вознесенский выходил на сцену и потрясал аудиторию невиданным энергетическим напором.

Другой пример. Дмитрий Шостакович написал два важнейших произведения. Все знают 13-ю симфонию, может быть, меньше, — «Казнь Степана Разина». Композитор уровня Шостаковича взял за основу «Бабий Яр» и другие стихи Евтушенко, по поводу чего, между прочим, многие знакомые композитора фыркали: что это такое — писать на Евтушенко? А Шостакович Евтушенко и его поэзию защищал всячески, для него это было очень и очень важно. Это, между прочим, абсолютно не типичная ситуация, и для западной культуры тоже. Никто же не написал на стихи Аллена Гинзберга. А Шостакович на евтушенковские тексты — написал. И это тоже типичная психология шестидесятничества.

Вы хотите и Шостаковича причислить к шестидесятникам?

Соломон Волков: Мы привычно замыкаемся на одном круге имен: Евтушенко, Вознесенский, Ахмадулина, Аксенов, Окуджава, Рождественский туда добавляется. А на самом деле шестидесятничество включает в себя и Шостаковича того периода, безусловно. И Бориса Слуцкого. И Родиона Щедрина с Майей Плисецкой. Вознесенский и Плисецкая обменивались восторгами. Это очень плодотворный обмен кровью. Кровь циркулировала. Одна фигура подпитывала другую, причем, даже за пределами своего поля. Литература переходила в музыку. Еще абсолютно замечательная фигура — я считаю его великим композитором, который тоже объединял шестидесятников, — это Микаэл Таривердиев.

О нем часто забывают, говоря о шестидесятниках, — что, конечно, несправедливо…

Соломон Волков: Для меня лично в 60-х годах, когда я был еще юношей, невероятно важным событием была премьера — Таривердиев ее назвал оперой для молодых «Кто ты?». В 1966 году ее поставил Борис Покровский, может быть, величайший оперный режиссер XX века. Покровский с выпускным курсом ГИТИСа, где он преподавал, поставил оперу сначала в учебном театре, а потом приезжал с этим спектаклем в Ленинград, где он меня абсолютно потряс.

Я профессиональный музыкант, оперу, конечно, знаю, люблю — но тогда не мог себе представить, что может быть такая современная опера, которая касается меня лично, моих чувств и проблем. Я не сравнивал ее, может быть, с Моцартом, — но то, что эта опера говорила на языке, который был «моим», естественным, волнующим, актуальным, — это совершенно меняло картину. Маленький оркестрик, Таривердиев играл на фортепиано. Музыка на тексты главных шестидесятников.

Таривердиева вдохновила книга Аксенова «Пора, мой друг, пора». И сам вопрос «Кто ты?» шел от Вознесенского: «Кто мы — фишки или великие». Там звучит это стихотворение, положенное на музыку. Там же — и «Весенней ночью думай обо мне» Евтушенко. Таривердиев объединил всех — Аксенова, Вознесенского, Евтушенко. И там же были стихи Михаила Львовского «На Тихорецкую», и стихотворение Кирсанова «Лиля Брик»… Это было грандиозным событием.

Вы не общались тогда с Таривердиевым?

Соломон Волков: Спустя какое-то время, в 1969 году, я сделал интервью с Микаэлом Леоновичем. Оно вызвало в музыкальных кругах большой шум. Таривердиев говорил о своих поисках нового оперного языка: все эти современные многоактные оперы по классическим образцам мало кого интересуют — новые оперы должны говорить с современной аудиторией новым языком. Хренников, возглавлявший Союз композиторов, тогда возмутился страшно, и у Оли Кучкиной, которая тогда напечатала интервью в «Комсомолке», были неприятности. Публика принимала все это с восторгом, но из-за этой негативной реакции сверху развития не получилось — а ведь жаль, русская опера могла найти совершенно новые, неведомые пути. Да, а какие замечательные у Таривердиева работы в кино! Вспомнить хотя бы музыку к фильму «Мой младший брат» — это 1962 год, по «Звездному билету» Аксенова.

На шестидесятников принято смотреть, как на диковинку абсолютно советскую — а ведь они точно вписывались в мировой культурный контекст, разве не так?

Соломон Волков: Недавно пересмотрел фильм Михаила Калика «Любить…», где потрясающе переложено на музыку стихотворение Евтушенко «Ты уходишь, как поезд». В 60-е годы я мало видел французских фильмов, эту «новую волну», Трюффо, Годара и компанию — потом уже насмотрелся. Но сейчас я могу сказать, что это был какой-то общий дух, необыкновенное сходство в настроении, стилистике — с тем, что делалось в 60-е годы на Западе. Колоссальным достижением шестидесятничества стало и то, что их стилистические поиски шли вровень, а часто и влияли на культурные течения Запада.

Вениамин Смехов поставил спектакль по Евтушенко — на Таганке были аншлаги. В Политеатре читали шестидесятников — аудитория Политехнического (пока его не закрыли на ремонт) была забита выше крыши. Сплошь молодежью! Какой-то ренессанс шестидесятничества — точнее, интереса к нему. Откуда это?

Соломон Волков: Так я и говорю, не было бы этого интереса, Первый канал не стал бы уделять этому столько внимания. И на других каналах, и в театре этого не было бы. А оно есть.


Искусство шестидесятых востребовано. И востребованность очевидно возрастает.


Вы знаете разгадку: почему?

Соломон Волков: Чем было шестидесятничество? Попыткой после крушения «старосоветских» идеалов, связанного с разоблачением культа личности, выстроить какую-то новую систему идеалов. Дать место личной жизни, которая была практически изгнана из культуры. Дать место отдельному голосу — когда человек говорит от себя (так, что это интересно и другим) и про себя, а не только на темы производственных планов. Причем, и этот идеализм, поиск новой системы идеалов, опять-таки объединяет российских и западных, европейских и американских «шестидесятников». С общей для них иронией и скепсисом по отношению к тому, что отвергается, и даже по отношению к самим себе — что тоже было необычно. Где вы видели в литературе 40-50-х годов иронию главного положительного героя по отношению к самому себе и к своим друзьям? А у того же Аксенова ее навалом.

И это, мне кажется, сейчас очень востребовано. Я побывал в Москве в этом году. Походил с приятелем по улицам, зашел в какие-то магазины, офисы, где у него были дела. Что меня поразило: у служащих в этих офисах и магазинах, молодых ребят лет по 20, в глазах пустота, какая-то оледенелость. Все, кто вокруг, кажется, для них просто враждебные фигуры. Мне показалось — или хотелось бы так думать — что эти вот ребята с пустыми глазами могли бы искать какие-то идеалы в эпохе 60-х. Там уж точно не было ни равнодушия, ни такой личной озлобленности, направленной не на что-то конкретно, а на все вокруг. Причем, это тоже — во всем мире. Поиски идеала сейчас очень востребованы. Люди хотят во что-то верить. И молодежь находит этот витамин душевный в творчестве шестидесятников.

Как видно, не только молодежь. Вот и нобелевские академики не остались в стороне — по-своему откликнулись, вспомнили про Боба Дилана

Соломон Волков: Я как раз хотел об этом сказать.


Бобу Дилану, который был приятелем и Евтушенко, и Вознесенского, седовласые шведские профессора в твидовых пиджаках вручили Нобелевскую премию по литературе.


Когда начинается очередной скандал вокруг очередной Нобелевской премии (в России это волнует всех, как нигде в мире), я всегда говорю: дамы и господа, вам кажется, что в Стокгольме сидят какие-то небожители, великие и бессмертные? Будто они спускаются с Олимпа и надевают очередному лауреату на голову лавровый венок? Да нет, сидит компания шведских профессоров. Вообразите себе любую известную вам компанию западной профессуры, и вы получите представление о том, кто решает судьбы Нобелевской премии. Сейчас им всем лет по 60-70 и они вспомнили про времена своей молодости, когда песни Дилана звучали в их головах день и ночь. И наградили его.


Да, первый бард. Да, Нобелевский комитет снял шапку перед шестидесятыми.


Ваши телевизионные «Диалоги с Евгением Евтушенко» показали уже не в первый раз. Евтушенко, которого привыкли упоминать в одном ряду с Вознесенским, подчеркнуто обходит в фильме это имя — и разбирает давние распри с Бродским. Если внимательно посмотреть сериал «Таинственная страсть», в котором многое расходится не только с действительностью, но и с самим романом, — можно заметить, как и там перемещаются фигуры, переставляются акценты. Иногда кажется, что в 90-е так быстро «затоптали» шестидесятников как раз и потому, что они так увлеклись выяснением отношений, кто первый, кто второй… А многое из ваших диалогов с Евтушенко осталось за кадром? Из них не получится новая книга?

Соломон Волков: Книгу надо когда-то сделать, она бы получилась небезынтересной. Записали мы с режиссером Анной Нельсон около 50 часов, использовано всего часа три. Там он много читал стихов. Его внимательное отношение к текущей поэзии восхищает. Это с одной стороны. А с другой — вспомним, что роман Аксенова называется «Таинственная страсть», и сам Аксенов несколько лукаво расшифровывал название: это поэзия. На самом деле, как мы понимаем,


тут зашифрована строчка из стихотворения любимой им Беллы Ахмадулиной: «К предательству таинственная страсть, друзья мои, туманит ваши очи».


Тут есть некий сигнал шестидесятничеству, не очень радостный. Ведь их «коллективизм», о котором мы говорили, стал постепенно испаряться.

Вознесенский еще в 71-м году написал в своей «Песне акына»: «И пусть мой напарник певчий,/ Забыв, что мы сила вдвоем,/ Меня, побледнев от соперничества,/ Прирежет за общим столом». Более откровенно сказать было невозможно. На что в 74-м году Евтушенко ответил «Плачем по брату», и там тоже были жесткие строки: «Сизый мой брат, я прошу хоть дробины,/ зависть мою запоздало кляня,/ но в наказанье мне люди убили/ первым — тебя, а могли бы — меня».

Думаю, многие читатели даже не подозревали, что этот обмен сокровенными думами на воздушных путях здесь уже перешел в пикировку. Соперничество нарастало, отношения стали совсем прохладными и к концу 70-х — началу 80-х годов шестидесятники как группа перестали существовать. Ахмадулина снимала посвящения со своих стихотворений. Вознесенский через газету поздравлял Евтушенко в 2005 году с днем рождения: «демоны скорби и печали разделили наши поэтические пути и пути жизни давно и, быть может, бесповоротно». Довольно горькие строки, но, к сожалению, реальность. Об этом в частности, и роман Аксенова, если его читать внимательно — хотя в романе он гораздо сдержаннее, чем бывал в приватных разговорах.

У вас, я знаю, есть своя классификация — пра-шестисятники, пост-шестидесятники. Кого вы к ним относите?

Соломон Волков: Пра-шестидесятники для меня, например, — это Шостакович, Слуцкий. А пост-шестидесятники — Бродский, Довлатов, Тарковский. Есть еще две важные фигуры, не пра- и не пост-шестидесятники, по-английски это «маверик» — одиночные крупные фигуры. Они не вписываются ни в какой круг. На первый взгляд, между ними ничего общего. Это Солженицын и Ахматова.

Более разных людей себе невозможно представить. Но что интересно — между ними существовала колоссальная личная приязнь. Ахматова была в абсолютном восторге от Солженицына, когда она встретилась с ним. Называла светлым и сильным человеком. Насколько я помню, она и прозу Солженицына ценила больше прозы Пастернака. Хотя, кажется, должно быть наоборот.

Больших художников разгадать совсем не просто. К тому же они нередко лукавят, разве нет?

Соломон Волков: О том и речь. Я разделяю взгляды тех, кто в жизненном и творческом развитии больших художников видит такую… стратегию. У большинства это с очень ранней юности. Я убежден, что 15-летний Евтушенко уже видел себя будущим Маяковским. Я точно могу сказать, что 18-19-летний Бродский уже задумывался о Нобелевской премии. Это свойство гениев — ощущать себя таковыми с раннего возраста. Многие в 15 лет мечтают стать великими художниками и композиторами — а становятся единицы. Гений свою веру осуществляет — «графоман» сходит с беговой дорожки.

Когда-то Арам Ильич Хачатурян рассказал мне поучительную историю. В партийном постановлении 1948 года об антинародной группе композиторов перечислялись — Прокофьев, Шостакович, Хачатурян, все лучшие композиторы. По всей стране проходили собрания, в том числе, и в Москве — нужно было на них присутствовать и слушать, как тебя поносят с трибун, выходить и каяться.


Хачатурян говорил: я возвращался с таких собраний, утыкался в подушку и плакал. А Шостакович, возвращаясь с таких собраний, садился и писал свой Первый скрипичный концерт, одно из самых великих своих сочинений.


Вот в этом, говорил он, разница между мной и Шостаковичем. Замечательное признание. Хачатурян — потрясающий композитор, я очень люблю его музыку, и то, что он понимал эту разницу, уже много стоит. Об этом надо всегда помнить, когда имеешь дело с гениями.

Вот еще вопрос. Почему именно шестидесятые в каждом столетии у нас становятся такими — ключевыми? Между веком девятнадцатым и веком двадцатым можно найти множество параллелей. Там выясняли отношения «Отцы и дети», тут поколения спорили в «Заставе Ильича» Хуциева. Там соревновались, выступая на открытии памятника Пушкину Достоевский, Аксаков и Тургенев. Тут соревнуются за близость то к Пастернаку, то к Бродскому. И так далее — таких, случайных или нет, пересечений много. Будто к шестидесятым каждый век выплескивается какая-то накопленная энергия — есть в этом какая-то закономерность?

Соломон Волков: Думаю, что есть. Только, согласитесь вы со мной или нет, от века к веку страсти немножко мельчают. В XIX веке Толстой и Тургенев чуть не подрались на дуэли. Представляете, если бы Тургенев на дуэли убил Толстого? Или, наоборот, Толстой Тургенева? Хорошо, все обошлось, они просто на 17 лет перестали друг с другом общаться. Но в XIX веке споры часто решались дуэлями с непредсказуемым концом. В конце концов, мы потеряли на дуэлях двух величайших наших поэтов.

В XX веке была череда самоубийств: Есенин, Маяковский, Цветаева. Не говоря уже о репрессиях, размах которых все-таки несопоставим с XIX веком: там мы потеряли Мандельштама, Бабеля, Мейерхольда. То, что появилось в культуре, — появилось вопреки сталинской тирании. И в значительной степени было основано на духовном богатстве, накопленном еще в предреволюционной России и в первых десятилетиях XX века.

Но, если вы посмотрите, этот багаж духовного богатства все-таки неуклонно снижается, к сожалению. Скоро истекут первые двадцать лет XXI века. Разве появилось что-нибудь равнозначное тому, что было достигнуто в первое двадцатилетие XX века? Оговорюсь: это абсолютно не в укор русской культуре. Это происходит во всем мире. Может быть, XXI век сейчас только начинает накапливать силы — но он уже уступает тому, что было в начале двух предыдущих столетий. Остается надеяться на какой-то грандиозный взлет мировой культуры в будущем.

Насколько шестидесятники остаются сегодня недопонятыми, недопрочитанными, недооцененными?

Соломон Волков: Я так скажу. Для меня шестидесятники, их творчество — это золотая страница железного века. Потому что XX век был веком железным. Был в культуре век золотой, век серебряный — наступил век железный, и шестидесятничество стало одной из его золотых страниц. В антологии лучшего, что сделали шестидесятники, и проза, и поэзия, и кино, и живопись, и скульптура, и музыка. Это очень внушительно, и это надолго, навсегда.

Шестидесятники не виноваты в двух обстоятельствах, которые породили в свое время волну негатива к ним. Во-первых, в 90-е годы произошел зверский слом в ситуации в России, беспрецедентный. Думаю, мы и сейчас еще не до конца отдаем себе отчет, какой болезненности был этот слом. Изменилось отношение ко многому, и к шестидесятникам стали относиться не просто иронически, но с открытым презрением и насмешками. Но опять-таки мы знаем, что те же самые замечательные поэты Сергей Гандлевский, Тимур Кибиров, которые много позубоскалили в адрес шестидесятников, позже осознали, что делали это совершенно зря, — и отдают им должное.

Во-вторых,


самые яркие страницы творчества шестидесятников пришлись именно на 60-е — начало 70-х.


У лирических поэтов их лучшие строки рождаются чаще всего именно в молодости. Когда сорокалетний Баратынский написал «Сумерки» — я считаю, гениальную книгу, — для Белинского это было, как письмо мертвеца с того света. Отклик находила только ранняя поэзия Баратынского. К сорока годам он уже потерял связь со своей аудиторией. Он писал уже для будущего.

Так и шестидесятники потеряли в каком-то смысле связь со своей аудиторией. Очень может быть, что произойдет переоценка, и что мы, скажем, позднего Вознесенского оценим заново. Или наши потомки оценят. Это мы увидим. Невозможно предсказать, кого в какой момент прижмут к сердцу новые поколения.

Вы не верите в предсказания?

Соломон Волков: Вспомните Блока — какие у него были невероятные взлеты, при жизни, потом уже в советское время. Блок для нас замещал чуть ли не всю символистскую поэзию, которую не так много печатали. Как об этом Пастернак хорошо сказал, «и Блок был у всех на устах». Потом это опять схлынуло. На своей страничке в Фейсбуке я размещаю время от времени стихи, которые в данный момент меня волнуют. И вы знаете, кого встречают с наибольшей прохладой, даже иронией? — Блока. Образы кажутся банальными — и никого не волнует, что эти образы именно с легкой руки Блока появились когда-то, вошли в плоть и кровь русской поэзии и были затасканы до штампов. Так же происходит и с Пастернаком. Так же, между прочим, и с Бродским. Сколько подражателей штампует, то, что было ими найдено.

Замечательно, что сейчас идет такая волна подлинного интереса к тому, что происходило в 60-е годы. А предсказания — что будет? — вечно оборачиваются конфузом. Лучше поживем — увидим.

Ссылки по теме:
В Твери открыли памятник поэтам-шестидесятникам
«Таинственная страсть» Первого канала

Просмотры: 164
08.11.2016

Другие материалы раздела ‹Публикации›:

OK

Вход для официальных участников
Логин
Пароль
 
ВОЙТИ